<21 февраля, Кашкаранцы – Варзуга>

«Умба-море, Умба-море, Умба-лес,
Умба-сосны, Умба-сосны до небес.»
Под жизнеутверждающий баритон Эдуарда Хиля по совершенно белоснежной дороге мы ехали вдоль юго-восточной оконечности Кольского полуострова, именуемой Терским берегом.
«Умба-море, Умба-море, Умба-лес,
Умба-сосны, Умба-сосны до небес», — повторял Хиль, не зная, что роет себе яму. Море от нас действительно скрывал реденький лес, но состоял он, во-первых, из елей, а не из сосен. А во-вторых, ели эти были примерно вполовину, а то и втрое ниже обычных (например, подмосковных), и это сильно бросалось в глаза. А всё потому что до небес деревьям в лесотундре вырасти не удается никогда – почвы не позволяют.

Мы прибыли в Кашкаранцы. Здесь было тихо и пустынно, что, наверное, естественно для села на 80 жителей. Скорее всего, даже на главном городском празднике, если таковой существует в Кашкаранцах, не бывает толпезно. Поддерживая ценностно-ориентационное единство, мы устремились к маяку, единственному цветному зданию на фоне почти совершенно монохромного пасмурного пейзажа.

В отсутствии четвероногого проводника пробираться в снегах было сложно, сугробы так и норовили нас поглотить. Двуногий местный житель, отбрасывающий снег от своей сторожки, с интересом оглядел нас и посоветовал держаться поближе к берегу, но с нами не побежал и валяться в снегу не стал. (Всё-таки по некоторым статьям люди безнадёжно уступают собакам.)

После вчерашнего мы уже хорошо понимали, в какой стороне берег. Берег там, где гладкая снежная бесконечность сменяется бесконечностью с торчащими из нее ледяными торосами.

Маяк мы бы, наверное, все равно опознали по характерной красно-белой полосатости, но вот в невзрачном деревянном домике с вышкой навряд ли бы угадали метеостанцию.

Но с нами опять была Оля, которая знала матчасть. Мы снова ходили по морю, поставленному на паузу, и размышляли о вечном. Ирка потом сказала, что Кашкаранцы впечатлили ее чуть ли не больше всего остального. Но именно в тот день я отчего-то не была готова принять в себя вечную зиму, и этот пустынный ландшафт оставил в памяти не умиротворяющее, а скорее унылое и тягостное послевкусие. Я смотрела на заброшенный серый домишко «в первой линии» и чувствовала, как посасывает под ложечкой – бывает ли в нём жизнь летом?

Я думала о бледно-жёлтом здании с надписью «На севере читать!» (была ли это Кашкаранцева библиотека или книжный магазин?).

И ещё о том, что в Исландии самый большой процент писателей на душу населения, а значит, на севере ещё и писать (и ставить ударение). И мне хотелось уютного кресла, горячего чаю и книжку с хорошим концом. И срочно.

На обратном пути к машине мы встретили группу бодрых туристов, обутых в снегоступы. Они весело и бесстрашно шагали к маяку, по-видимому, впечатленные и вдохновленные не меньше Ирки.

«Умба ждет еще Колумба – здесь заветная земля,» — опять было начал Хиль в моей голове, но его перебил не менее бравый Распе, потому что мы направлялись не в Умбу, а в Варзугу. А Варзуга ждала не Колумба, но барона Мюнхгаузена.

«Я выехал в Россию верхом на коне. Дело было зимою. Шел снег. Конь устал и начал спотыкаться. <…> Пришлось ночевать в открытом поле. Кругом ни куста, ни дерева. Только маленький столбик торчал из-под снега. К этому столбику я кое-как привязал своего озябшего коня, а сам улегся тут же, на снегу, и заснул. Спал я долго, а когда проснулся, увидел, что лежу не в поле, а в деревне, или, вернее, в небольшом городке, со всех сторон меня окружают дома. Что такое? Куда я попал? Как могли эти дома вырасти здесь в одну ночь? И куда девался мой конь? <…> Я поднимаю голову и что же? Мой конь висит на крыше колокольни! Он привязан к самому кресту!»

Мы въехали в Варзугу на железном коне. Дело было зимою. Снег не шёл, но за предыдущие четыре месяца его нападало столько, что хватило бы еще лет на пять. Смотрим по сторонам и видим, торчат из снега одни купола.

Так вот он, этот городок, в котором самый правдивый человек на свете привязал к верхушке креста своего коня, думая, что это маленький столбик. Только настоящая оттепель еще не началась, и снега растаяло совсем чуть-чуть, и где-то там, под снегом есть «туловище» этого храма.

Впрочем, выяснилось, что никакого туловища под снегом на самом деле нет. В советские годы из расположенной на другой стороне реки Никольской церкви сделали магазин: колокола с колокольни сбросили, а новый просторный вход прорубили через алтарь. Когда уже в 21 веке церковь задумали реставрировать и понадобились новые купола, их поручили изготовить заключенным из колонии в посёлке Ревда. И то ли заключенные изготовили купола с ошибками, то ли «ошибки» допустили те, кто заведовал реставрацией, но так и стоят чешуйчатые деревянные купола на ножках уже больше 15 лет. А теперь и вовсе начали подгнивать, так что, видимо, так и будут ждать своего Мюнхгаузена.

Варзуга расположена на двух берегах реки. Зимой перебраться с Никольской стороны на Успенскую можно по замерзшей реке, летом – на рейсовой лодке. По обеим сторонам наезженной снегоходами тропинки торчат тощие деревца.
– Это что, деревья растут со дна реки? — поражаюсь я.
– Да нет, это просто палки в снег воткнуты, для ориентира.

Моста нет. Зато есть по центру реки небольшой островок, на котором по слухам, полученным от местных коров, растёт самая сочная в округе трава. Так что летними утрами эти очень ученые колхозные коровы совершенно самостоятельно переплывают на островок, а вечером так же организованно возвращаются обратно.

Левая, более древняя сторона села называется Никольской по имени той самой Никольской церкви, которую превратили в магазин, а правая, на которую мы приехали, – Успенской или Пречистенской. Здесь, помимо куполов на ножках, располагаются построенная без единого гвоздя Успенская церковь 17-го века, Афанасьевская церковь 19-го века, колокольня, заново отстроенная в 2001 году, а прямо на входе в храмовый комплекс – совсем новая часовня, 2007 года. Часовня посвящена египетскому великомученнику Уару, единственному святому, которому православные могут молиться за некрещенных, самоубийц, атеистов и иноверцев. Рядом с этим уголком терпимости и толерантности меня наконец отпустило уныние Кашкаранцев, и приятное тепло разлилось во всем теле от мысли, что имеется такой хороший святой в этом северном хозяйстве.

К слову о хозяйстве. В середине 15-го века Варзуга была самым большим селом Кольского полуострова. Именно тогда варзужанин Тимофей Ермолинич передал свои речные и морские угодья Соловецкому монастырю (который, если взглянуть на карту, находится в Белом море прямо «напротив» Варзуги). Соловецкий монастырь построил здесь подворье и стал вести вылов сёмги, направляющейся из моря в реку Варзугу на нерест. Собственно в следующие 500 лет здешний промысел не сильно менялся, менялись только официальные хозяева угодий – их делили между собой местные селяне, церковь и светские собственники. Удивительно, но терские поморы сёмгу практически не ели – вся дорогая благородная рыба шла на продажу, а сами они питались чем «попроще» — треской, пикшей, палтусом.

К началу 20 века в Варзуге проживало более 1000 человек. В 1930 году 14 семей местных жителей объединили в колхоз «Всходы коммунизма». С тех пор колхоз так и не сменил ни названия, ни рода детельности и по-прежнему занимается рыболовством и рыбозаготовкой. Вот только варзужан сегодня всего 370 человек. При помощи высокоинтеллектуальных коров они также производят колбасу, масло и молочные продукты. Есть и собственная пекарня. Таким образом село живет весьма автономно и независимо.

Вообще, судя по всему, стремление к автономности – это отличительная черта не только варзужан, но и других жителей здешних мест. На севере быть интровертом. За Варзугой, дальше по Терскому берегу, есть ещё более интровертированные поселения, в которые автомобильной дороги нет. Зимой туда можно добраться на снегоходах, летом – на вертолете (для местных жителей есть рейсовый). Но никто не жалуется – а зачем им гости?

А мы по рассеянности и неопытности свои вертолеты и снегоходы забыли дома, так что дальше Варзуги не попали. Зато про режим не забыли. Наступало время приёма пищи. Вуф-вуф! Обедали мы в гостях у семьи варзужан. Около дома нас встречала большая лохматая собака, а внутри дома – еще одна собака поменьше — и размерами, и лохматостью.

Страшно взволновавшись от несправедливости, я стала спрашивать, почему одну собаку пускают в дом, а другую – нет:
– Так он не хочет заходить. Жарко ему в доме. Иногда зимой он всё-таки заходит поесть, но в сезон – с апреля по сентябрь – он и не ест дома. Знает, во сколько в каждой гостинице обед, все их обойдет и домой уже сытым возвращается.
(Вообще, если подумать, Тыква тоже так делает – если ей случается удрать на прогулке, она всегда бежит к одному конкретному дому, где хозяева на лужайке регулярно выкладывают куски хлеба. Но такой дом только один, а вот если бы их было несколько, она, конечно, оббегала бы их все.)

Наполнив свои безразмерные желудки, мы вперевалку дошли до машины и порулили в Умбу, полную невест. Где-то на полпути дорогу нам перешли два лося. Мы страшно возбудились и наперебой стали рассказывать об этом нашим хозяевам в гостевом доме в Умбе:
– Ааа, лоси… Где-где вы их видели? – уточнили они буднично. – На 80-м километре? Знаем этих, знаем.